«Чайная» или уголок Китая в центре Москвы

Представьте себе, что видите на одном из театров афишу постановки Горького «На дне», но это не Москва, не Санкт-Петербург и даже не Нижний Новгород. Это столица Китая, Пекин. То же самое испытывает китаец при виде постановки по мотивам пьесы Лао Шэ «Чайная» в театре «Et cetera».

Как прожить 60 лет истории Китая за 1,5 часа или история маленького человека в большом Китае — то, что предлагает нам ощутить Ичэнь Лю, режиссер данной постановки.

Как уже упоминалось ранее, сам текст поставлен по мотивам китайского драматурга Лао Шэ, однако, в отличие от первоисточника, в котором множество персонажей и иной, более мрачный финал; здесь — простая история владельца чайной, которая раскрывается нам всего за три эпизода. Стоит, правда, обратить внимание, что между каждым из отрывков проходит 19 лет «без разговоров о политике». Ведь в чайной Юйтай такое правило. И «самый вкусный чай только в чайной Юйтай». Но сколько о политике не молчи, она — та константа, которая окружает героев. Ведь в чайной и девушку в рабство продать могут, и выстрелить в дезертира без суда и следствия, а могут и забрать всё честно нажитое имущество.

Самой яркой визуальной доминантой, которая сразу задает тон всей постановки, является чашка, а точнее 8 красных чашек, висящих в золотых клетках над сценой. Интересный факт, что 8 на китайском — 八 （bā）, что созвучно с «разбогатеть», а потому считается самым счастливым числом в Китае. Эти чашки висят и до, и после, иногда их спускают, поднимают, используют. Даже постер выглядит как висящая в клетке чашка. Как еще показать эпохальный и тяжелейший период китайской истории, как ни через жизнь простых людей, посетителей чайной? И через эту красную чашку.

3

Режиссер данной постановки, китаянка по рождению, обучавшаяся режиссуре в ГИТИСе, умело смешивает восточную и западную культуру театров в постановке. Она не следует дословно данному произведению, но при этом с уважением относится к тексту Лао Шэ. Пьеса имеет множество персонажей, но текст переработан так, чтоб персонажей осталось ровно 9: рассказчик, хозяин чайной, 2 полицейских, 5 посетителей.

Хотелось бы особенно отметить работу актеров. Мизансцены строились так, что актёры, говоря друг с другом, смотрят на зрителя, как бы ломая четвертую стену. Только слаженная работа труппы и актерская синергия позволяют достичь такого высокого уровня актерской игры, что, даже не видя друг друга, они могут полноценно реагировать и взаимодействовать.

Среди актеров я бы хотела выделить Максима Ермичева в роли господина Лю. В начале он предстает перед зрителем неприятным героем, который пытается купить девушку для продажи в публичный дом. Говоря современным языком, он сутенер. У него ядовитый юмор, но далее зритель понимает, что это лишь смех сквозь слезы. «— А где справедливость? — Ну давайте все вместе сейчас сядем и расплачемся!» «Ещё будут поговорочки на эту тему сегодня?» Далее персонаж раскрывается с другой стороны. Это является одним из отличий от оригинала: в книжной версии, например, герой Максима — символ невинной жертвы, но данная постановка богата многогранными персонажами, наполненными противоречиями.

Так и сама постановка полна контрапунктов: тяжелейшие монологи о том, «что есть добро?», и как «гигантская мясорубка истории перемалывает кости людям», заканчивается анекдотом «как поймать тигра в клетку? Правильно, никак! Тигры бывают только в полоску». И вам смешно, но одновременно с этим вам грустно. Вы полны противоречиями, как и эта постановка.

Все герои составляют единый творческий ансамбль, за взаимодействием которого интересно наблюдать. Актерская игра также отсылает нас к китайскому

4

театру, но актеры грамотно выдерживают грань между пантомимой и переживанием.

Возвращаясь к разбору мизансцен, данная постановка поставлена в Эфросовском зале театра (самый малый зал театра), что является 100% попаданием, ведь создает интимную атмосферу. Сцена была аутентична, лишь пара стульев, стол, сбоку дерево и клетки с чашками, но эта скудность декорации работает на ощущение бедности и тяжелого периода Китая, на который пришлись и революция, и Гражданская война.

При фразе «китайский костюм» ты представляешь богато украшенный ханьфу, но, вспоминая, какой период проживает Китай в 20 веке, не остается сомнений, что единственным ярким элементом будут красные чашки, всё остальное должно остаться бедных тканей и серых тонов. Из интересных костюмов хочется обратить внимание на двух полицейских, которые сначала нам представляются этакими братьями Ляля из «Алисы в стране чудес» Тима Бертона. Но ближе к концу ты замечаешь, что даже за системой скрываются люди, бунтующие через не застегнутые пуговицы.

Свет в данной постановке — еще один герой, сопровождающий остальных на протяжении 60 лет. Именно свет и звук создают единую картинку от действия к действию. Так, теплая оранжевая атмосфера нашей чайной рассеивается при появлении полицейских холодным голубым светом. Но свет здесь дает понимание: «Чтобы ни происходило, человек носит настоящий свет в себе!» И так, несмотря на мрачные события между фрагментами, второй и третий акты окутывает нас теплым светом. Как и действия успевших полюбиться героев: «Я сам голодаю, а птиц кормлю». На акцентирование света также работает и задняя полупрозрачная панель, благодаря которой возможен небольшой эпизод «театра теней», а также разделение мизансцены. Сцена разговора за панелью ощущается еще более сокровенным и приватным таинством, за которым мы подглядываем.

Также хочется отметить звук. Всё начинается с пения на китайском пожилой героини. Заканчивается этим же. Кольцевая композиция отсылает нас к началу и открывает глаза, что мы уже не те, что были 1,5 часа назад. Наша жизнь когда-нибудь подойдет к концу, как и жизнь всех героев. Да, конечно, мы постареем немного медленнее, чем они, у которых 60 лет за 1,5 часа, но и для нас жизнь мчится. Послевкусие от постановки заставляет нас вспомнить, что жизнь конечна. Но оно также оставляется чувство, что жить надо без сожалений.

Несмотря на прекрасное пение, самый яркий звук этой постановки — это тишина. Тишина после осознания тяжести нравственного выбора, вставшего перед главным героем, хозяином чайной. И вот уже человек, который напоминал всем о правиле «без политики», спрашивает: «Он замешан в делах цвета как паприка?» И в этот момент ты четко видишь, что все эти чашки в клетках — герои, которые находятся в условиях тяжелейших нравственных выборов. Убить предателя или быть убитым, выгнать девушку с ребенком или укрыть преступников, лишиться чайной или предать родного человека. В такой момент осознания сложности выбора всё снова покрывает теплый свет, который уже таким не кажется. И вот снова слышится уже означенная мелодия, которую, как оказалось, с самого начала пела главная героиня.

Что же в итоге будет с чайной? Что-нибудь другое, только не мы. Актеры проживают это с улыбкой. В такие моменты ты ощущаешь глубинную мысль восточной философии, что всё конечно, но это нормально, это цикл. Потому собственные похороны герои разыгрывают смеясь, под веселую музыку, но при этом произнося пронзительные фразы. «Я никому не желал зла, почему они не дают нам жить? Почему один собирает счастье по крупицам, а другой может растоптать их каблуком». Это сменяется воспоминанием героя случая из детства, как он дотронулся до горячего чайника и «никак не мог понять, за что чайная меня укусила». И вот снова понимание: «от меня останется только клетка, чашка рано или поздно разбивается». Уходя, главный герой задается вопросом: «Зачем это всё?»

Но на эту дилемму должен ответить каждый для себя сам.

И вот рассказчик закрывает двери, остается лишь одна чашка.