Никогда не сдавайтесь!

Заслуженный артист России Владимир Скворцов, начиная с 1996 года, служит ее Величеству Мельпомене в театре «Et Cetera», периодически уходя в различные театральные проекты и на съемочные площадки. Скворцов сыграл в 48 фильмах, но особенно запомнился зрителям в картинах «Штрафбат» и «Шаман». Хорошее актерское образование, полученное в Школе-студии МХТ, и постоянное общение со знаменитым мастером русского театра Александром Калягиным дают этому артисту очень много в плане мастерства и творческого роста. Несколько лет назад Скворцов пристрастился к режиссуре и на этом поприще достиг немалых успехов, к ним можно отнести и последний его спектакль «Старшая сестра», пользующийся большим успехом у зрителей, особенно у молодежи.

– Володя, насколько я знаю, вы недавно летали в Киев на съемки телефильма «Влюбленные женщины», продюсированного Первым каналом ТВ. Неужели в нынешней ситуации, когда Украина во всех грехах винит Россию и уничтожает мирное население Донбасса и Луганска, русским артистам можно сниматься на киностудии имени Довженко?

– Конечно. Там много совместных телефильмов.

– А как вас пропустили через паспортный контроль?

– У меня было гарантийное письмо, заверенное на уровне консульства, в котором сказано, что я не представляю никакой угрозы для украинских властей, и цель командировки.

 – На украинской «мови размовляете»?

– Нет, конечно. Мой отец был на четверть украинец, но я больше цыган, поскольку мой дед происходил из цыган.

 – Не боялись с русским языком появляться в Киеве?

– Там многие говорят по-русски. И мои друзья, и родственники, в том числе в Одессе, поэтому сильно переживаю за их судьбу. Тем не менее в своем окружении я никогда не замечал отвратительного отношения к русским.

– Итак, если вы не против, – давайте вернемся к московским проблемам. В театре Александра Калягина «Et Cetera» вышла премьера «Старшей сестры» Александра Володина, которую вы поставили. Вам 44 года, значит, юность и детство прошли в советские времена, и вы были пионером и комсомольцем…

– Служил в армии, даже кому-то там давал рекомендацию в партию, хотя сам коммунистом не был…

 – Но верили в какие-то идеалы…

– Конечно, верил. Советская пропаганда тогда сильно влияла на нас, и потом для меня это было время сплочения. В том же нашем дворе мы всегда были вместе, стояли друг за друга горой. Существовала определенная вера, что жизнь обязательно наладится, изменится к лучшему. И она изменилась с приходом к власти Михаила Горбачева, наступил пик романтизма.

– Скажите, а во время путча так называемой демократической революции вы строили баррикады у Белого дома?

– Нет. Я в это время был в Санкт-Петербурге, и мы выходили на Дворцовую площадь в знак солидарности с новой властью во главе с Ельциным.

– Ваши романтические надежды сбылись или разбились под воздействием коммерциализации всего и вся?

– Такого сильного разочарования нет, и я не кусаю себе локти: ах, если бы можно было вернуть прошлое. Но общее единение ушло, разве только оно появилось недавно, в связи с присоединением Крыма и Севастополя. Не думаю, что это надолго, потому что смотрите, как растут цены и надо экономически подпитывать жителей полуострова, сравнивать их пенсии с нашими и так далее. Поэтому я не могу отвечать за всех, только за тех, с кем работаю.

– Вам не кажется, что и актеры сейчас тоже живут разрозненно в своих театрах. Оставаясь в них ради постоянной «прописки», и параллельно ищут другие более злачные места: телесериалы, антрепризы.

 – Не знаю, как другие артисты, но мне всегда было интересно экспериментировать на стороне. После окончания института я пришел в театр к Александру Калягину, где мне не давали тех ролей, которые хотелось сыграть. Поэтому стал охотно выступать с командой Владимира Мирзоева, потом в Центре драматургии и режиссуры.

–То есть вы человек команды и в театре, и в кино?

– Ну, в кино такое сейчас редко встречается. Вообще в кинематографе мастерство артистов не так уж важно, там всегда можно что-то подстроить, улучшить с помощью оператора, художника. Это не театр, где артист находится наедине со зрителем и должен его тянуть за собой или с позором провалиться.

– Скажите, кино использует артиста, выжимает из него все соки или все-таки что-то дает?

– Это как к нему относиться. Так, в телепроекте «Шаман» я никогда не думал, что буду героем боевика, бегать по крышам и выполнять разные трюки. Оказалось – ужасно интересно. Для меня не главное засветиться в кино, поэтому всегда отказываюсь от того, что не цепляет.

– Скажите, вы обратились к старой пьесе Александра Володина «Старшая сестра», движимые какими-то чувствами, связанными с прошлым?

– Причин было много. Это мой четвертый спектакль по современной драматургии и очень хочу поставить классику. Володин был и остается одним из любимых моих авторов. Я перечитал пьесу, и у меня сердце защемило. Мне захотелось поставить историю про родных и близких людях. Так моя бабушка от многого в своей жизни отказалась ради семьи. Я думал о напрасных жертвах, которые мы приносим во имя ближних, но потом, оказывается, они не нужны и о них даже не вспоминают. Я поставил спектакль о неправильно сделанном выборе, а значит, и о многих из нас, в том числе и обо мне.

 – Скажите, вам как актеру трудно работать со своими коллегами в качестве режиссера?

– Нет. Я стараюсь не повышать голоса, тем более кричать. Когда влез в шкуру режиссера, то иначе стал относиться к актерской профессии, замечать свои ошибки, на которые раньше не обращал внимания. Артисты слушают меня, понимая, что получится интересно.

 – Вы настолько самонадеянны?

– Да нет, просто я не боюсь выглядеть дураком. Мой любимый режиссер Роберт Стуруа тоже это часто повторяет. Например, он гениально делает сцену, а потом говорит: да нет, все это чепуха, начнем по новой. В театре надо постоянно пробовать, хулиганить и не бояться ошибок. Вначале надо влюбить в себя актеров, а уж потом «закручивать гайки».

– Володя, в Школе-студии МХТ у вас был замечательный педагог Алла Покровская, способная разглядеть в студенте то, о чем он и сам не догадывается.

– Я четыре года поступал в Школу-студию МХТ и должен был оказаться на курсе Александра Калягина, но попал к Алле Борисовне. Она вошла в аудиторию, и все моментально влюбились в нее.

– У вас есть актеры, у которых вы учитесь?

– Конечно. Когда я смотрю на них, то понимаю, что никогда так не сделаю. У Петра Наумовича Фоменко очень любил смотреть на его артистов. К большому сожалению, актерских открытий сейчас стало меньше. Мне так же непонятно, как можно выпускать один спектакль за другим, словно на конвейере.

– Скажите, а вот те многочисленные сериалы, в которых вы снимаетесь, помимо денег, что-нибудь еще дают?

– Редко.

– Но в сериале «Штрафбат», где вы снимались, тема предательства и человеческого достоинства в обстоятельствах войны вскрыта очень глубоко.

– Это относится не только к войне, но и к мирному времени, когда на предательстве делают карьеру. Зависть и предательство – вот две движущие силы человечества, и еще третья – любовь. Может быть, третья сила когда-нибудь и победит… Ведь предавая кого-то, человек потом долго мучается и, может быть, умирает быстрее.

– Но ведь свое предательство мы часто оправдываем, ссылаясь на то, что обстоятельства выше нас.

– В отношении себя могу сказать точно: я стараюсь не предавать, а когда предают меня (и это бывало в моей жизни), то пытаюсь войти в положение этих людей, найти им оправдание.

– Выходит, в фильме «Сукины дети» Леонид Филатов был прав, что в актерской среде всегда надо быть готовым к предательству и измене, уж слишком профессия зависимая…

– Я не отношусь к этому, как к опасным урокам жизни, скорее, как к исключениям из правил. И потом заниматься склоками, анализировать их – это так скучно и противно… Надо делом заниматься и ценить время, убывающее на глазах. Конечно, я плакал, мучился, когда меня предавали, но знал точно: если потерял в одном, обязательно выиграю в другом, только надо потерпеть и не сдаваться. Искать другие зоны применения для своих творческих способностей.

– Занятие режиссурой помогло освободиться от актерской зависимости?

 – Конечно. Я стал свободнее и внутренне чувствую себя более уверенно.

– Много читаете?

– Сейчас ищу пьесу и поэтому читаю драматургию, все чаще и чаще обращаюсь к классическим текстам. Мне очень хочется сделать Чехова и сдвинуть его на 100 лет вперед, в мои любимые 70–80-е годы.

– А почему они такие любимые?

– Это мое детство, юность. Я до сих пор переживаю смерть своего отца, одиночество матери, которая несла свой крест после его ухода из жизни.

– И последний вопрос: и как вы с таким бешеным темпераментом и взрывным характером ладите со своей женой?

– Моя жена очень умный и тонкий человек. Причем хорошо понимает меня. Она тоже из актерской семьи, но, слава богу, не актриса. Тем не менее я бы с удовольствием сыграл Отелло…