Проплывающий мимо грязи

На прозе Юрия Буйды, которая причудливо совмещает литературные полюсы от Шукшина до Сорокина, остановил свой взгляд молодой режиссер Рустем Фесак, написавший сам инсценировку для спектакля «Все проплывающие». Недавний выпускник РАТИ извлек уроки в обращении с прозой из лучших образцов современного театра — Петра Фоменко, Сергея Женовача. Смелость заявленной условности не мешает реалистической подробности, почти читка сосуществует с игрой, авторская характеристика персонажа переводится режиссером в представление героя либо хором (обитателями предместья), либо в самопрезентацию. Правда, эти приёмы, быстро растиражированные менее успешными последователями, успели скоро стать общим местом, если таковые не одушевлены системой воззрений художника на жизнь и искусство. Первое впечатление от спектакля молодняка «Et Cetera», занятого в этой работе, — наивного театра, взыскующего поэтической простоты, не отягощенной чувством беды последних вопросов. Чего не скажешь о самой прозе писателя, в которой поэтическое рождается из грязи бытия. К примеру, взять рассказ «Фашист». Местный водила по кличке Витька Фашист, ухайдакавший свою жену, — заездил Таньку на своём скотном дворе, — а как померла благоверная, так в постель уложил тёщу. Примечательно, что в рассказе народ ее прозвал Говнила, что в спектакле деликатно опустили. Этот Витька хотел то же самое проделать и со своей падчерицей Люськой, но девчонку раздавило вместе с полюбовником бетонной плитой. Он улетает, в конце концов, на воздушном шаре. В инсценировке режиссер опускает грязные подробности семейства Фашиста. В частности, умалчиваются детали истории про злых близняшек, впавших в лесбийскую любовь, об их изуверских издевательствах над братом Женькой. Братика раздевали донага и вкалывали в его тельце иголки. Из всего массива прозы выбираются рассказы, в которых стушёвано сорокинское начало и Буйда весьма и весьма «ошукшинивается». Герои уподоблены чудикам сибирского классика с той лишь разницей, что у героев Шукшина поэтическое начало, забитое обстоятельствами жизни, живет в их натуре и жаждет выхода, самоосуществления, у Буйды же поэтическое возникает как иррациональное, немотивированное. Устает Витька – Фашист от самого себя, не знает, зачем живет, но и не знает, зачем полетел на воздушном шаре. Или другой рассказ «Хитрый мух». Сторож местного парка помешан на гипсовой скульптуре, особо на экспонате «Девушка с веслом». Однажды горожане обнаружат сторожа, замерзшим, а в его последних объятиях окажется гипсовая красавица, только весло у неё исчезнет. Скульптура явится к влюблённому сторожу, снимет трусы, поскольку резинка жмет, и возляжет со своим воздыхателем. Все будут гадать, куда же делось весло. Подобных примеров накатившей поэзии безумия можно привести немало. Такие немотивированные прыжки из натурализма в вечность свойственны новой драме, чего избегают в трактовке писателя в театре. Рустем Фесак наделяет персонажей Буйды здоровым началом: эти спазмы тяги к вечному у героев прозы режиссер переводит в органическую потребность их души, что существенно искажает литературу и упрощает задачу, поскольку таких героев мы уже видели и знаем, а таких, как у Буйды знаем частично или не знаем вовсе. Так проза подтягивается под известный театр, известные приемы, а не наоборот. Инсценировка игнорирует структуру сборника рассказов «Прусская красавица». Выбранные, если не ошибаюсь, пять рассказов из всего массива текста режиссер стремится привести к единому знаменателю сложным путем. Он дробит повествование: начинается один рассказ, потом прерывается и вступает в силу другой, затем следует возвращение к первому. Однако такой ход требует особого драматургического мастерства, строгой мотивировки, при которой композиция внятно отразит сверхзадачу постановки. В избранном способе театрального повествования у способного молодого режиссера все-таки велика доля произвола, что вносит неразбериху и выглядит больше недоработкой, чем приёмом. К примеру, рассказ «Ванда Банда» кажется менее всего уместным, затерянным в пространстве спектакля. Чего не скажешь о рассказе «Фашист» как наиболее простроенном и режиссером, и блистательно сыгранным Кириллом Лоскутовым (Витька - Фашист). Этакий рубашечный герой со стальными зубами, в голове которого с детдома поселилась идея-фикс о достижении сытости и достатка любой ценой. Но засела эта прагматическая мечта в его кудрявую голову как сугубо иррациональная. С остервенением Витька служит своей идее. Он хоть и прозван Фашистом, но сам-то себя воображает героем — ни меньше, не больше, Николай Гастелло и Олег Кошевой в одном лице. Актёр играет и сбой в системе — разочарование в жизни. Но за тем его настигает новая стихия безумия — воздушный шар. Он с энтузиазмом отрывается от земли, авось помру.