И Шейлок чувствовать умеет

В Москве — мода на «еврейский вопрос»: в этом сезоне уже второй театр играет премьеру «Венецианского купца» Шекспира, громко оглашая сцену неприличным словом «жид»Если в моссоветовской постановке блистал Михаил Козаков, то героем спектакля «Шейлок» театра “Et cetera” стал режиссер Роберт Стуруа. «Шейлок» — это культурный европейский спектакль, где гармонично сосуществуют и изысканное оформление Георгия Алекси-Месхишвили, и неподражаемые лирические аккорды Гии Канчели, и умная, острая режиссура Роберта Стуруа, который, хотя и ставит с успехом по всему миру, всегда остается грузином, чуть-чуть наивно воспевающим любовь и доброту. В эту спаянную временем компанию вписался и продюсер Давид Смелянский, благодаря которому постановка получилась недешевой — в прямом и переносном смысле. Стуруа сильно сократил пьесу и энергично смешал в своей работе разные эпохи, жанры и стили. Зрителю ни минуты не скучно, что немаловажно для пространных шекспировских текстов: в офисе Шейлока экраны телевизоров сообщают последние биржевые новости и вовсю работают компьютеры, знатные жители Венеции ходят в кроссовках и разъезжают на велосипедах, слева в углу, прямо за мониторами, растут странные бирюзовые деревья, откуда выходит босая и прекрасная Порция. Гротескно-карнавальное представление и вовсе становится капустником, когда на сцене появляется неотразимо-эстрадный Игорь Золотовицкий, играющий поочередно двух принцев-женихов. Режиссер точно подобрал исполнителей: Алена Ивченко в роли Порции, похожая одновременно и на молодую Татьяну Друбич, и на приму театра Руставели, любимую актрису Стуруа красавицу Нино Касрадзе, романтический герой Театра Вахтангова Алексей Завьялов в роли Бассанио, характерные Виктор Вержбицкий и Ольга Белова в роли слуг. Мария Скосырева — Джессика за четыре свои небольшие сцены умудряется сыграть и оторву-школьницу с косичками, и добропорядочную еврейскую дочку, и страстную женщину, готовую за любовника на все. Но главный режиссерский замысел связан, конечно, с двумя знаменитостями: Шейлок — Александр Калягин и Антонио — Александр Филиппенко.Сразу надо сказать: постановочные планы Стуруа оказались столь серьезными, что солировать он известным любимцам публики решительно не позволил. Нет у них сцен «на разрыв аорты», как у Михаила Козакова в уже упоминавшемся спектакле Театра имени Моссовета, — тот спектакль вообще лиричнее и откровеннее, этот же - абстрактнее и изящнее. Шейлок — Калягин поначалу если и вызывает эмоции, то только отрицательные. Он жаден, зануден, мелочен, неуважителен с людьми — словом, вполне понятно, за что его не любят в Венеции. Дальше — больше: раздраженный бегством дочери, он с безразличием мясника и профессионализмом хирурга готовится вырезать-таки у Антонио фунт мяса за неуплату долга, как было оговорено заранее. Месть, как водится, ничем хорошим не кончается, судебное иезуитство торжествует, и вот уже сам Шейлок становится жертвой: на него набрасывается разъяренная толпа. Здесь Стуруа готовит катарсис: нельзя попирать права человека, даже если он такой противный, как Шейлок. И чем более он несимпатичный, тем более нельзя — мысль суперактуальная, только что подтвержденная Советом Европы, к нашему всеобщему стыду. Но убитого горем отца — Михаила Козакова все равно жалеешь больше: у сцены свои законы. Еще небанальнее решена роль Антонио. Блистательный Александр Филиппенко, которому только дай развернуться, ходит с лицом-маской и делает вид, что он один знает что-то такое, что неведомо остальным. Он остранен, инфернален и замкнут. Его брезгливое отношение к богачу-еврею сродни отношению к миру, и на смерть он идет столь же безразлично-высокомерно, сколь до того рисковал всем своим состоянием. Похож он скорее на аристократа, чем на венецианского купца. А почему бы и нет, если Венецию Стуруа населяют просто фантастические типы: например, Дож в исполнении Людмилы Дмитриевой — это вылитая Старицкая в исполнении Серафимы Бирман из «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна. Безудержная игра затягивает спектакль, как воронка опытного пловца, и сверхзадача куда-то исчезает. Умом мы понимаем, что Шейлоки тоже люди, но на театре испокон веков эмоция оказывалась сильнее тезиса.