Заказ билетов:
+7 (495) 781 781 1
Подписка на новости
Поиск по сайту
Версия для слабовидящих

МОСКОВСКИЙ ТЕАТР «Et Cetera»

Et Cetera

художественный руководитель александр калягин

главный режиссер Роберт Стуруа

Пресса

"Театр не больница. Он не лечит"

Елена Владимирова
Журнал "Огонек" , 10.05.2016
Режиссер Роберт Стуруа — о своем «Ревизоре» в театре Et Cetera. Беседовала Елена Владимирова

Режиссер Роберт Стуруа в театра Et Cetera приступил к постановке "Ревизора". "Огонек" расспросил мастера о комических и трагических параллелях с нашим временем.

— Для рождения каждого спектакля существуют свои предпосылки. Почему сейчас вы выбрали именно "Ревизора"? До сих пор вы не увлекались русской классикой...

Почему же... Я ставил "Бешеные деньги" Островского в Германии и "Трех сестер" и "Чайку" Чехова в Англии. Моим дипломным спектаклем в институте был как раз именно Гоголь — "Женитьба". А с "Ревизором" у меня связано несколько историй. Когда мне было лет 8-9, я попал на генеральный прогон "Ревизора" в Театре Марджанишвили. Это меня так потрясло, что я пришел домой в состоянии эйфории. Не давал спать сестре — изображал ей эту пьесу в лицах. Потом, когда учился уже в 8-м классе, племянник Нины Дорлиак, жены Рихтера, попал в Москве в дурную компанию, и, чтобы вырвать его оттуда, его отправили в Тбилиси. Мы оказались в одном классе. Наш учитель решил обратиться к модному в то время в сумасшедших домах и тюрьмах способах исправления — поставить спектакль и выбрал для этого именно "Ревизора". Я играл Городничего, а Хлестакова — тот самый хулиган. У нас были серьезные репетиции. Но когда мы дошли до третьего акта, стало понятно, что ничего у нас не получается. В итоге мы сыграли "Мистера-Твистера" Маршака. Но я до сих пор помню эту пьесу Гоголя наизусть.

На сей раз, когда мы обсуждали с Александром Калягиным, что я собираюсь ставить, он вдруг признался, что ему было бы интересно сыграть Хлестакова.

— Я поначалу тоже удивился. Гоголь для меня очень значительная фигура в литературе, и я ничего не посмею менять в его пьесе. Сегодня режиссеры часто становятся драматургами, полностью заменяя автора пьесы, но мне не кажется это правильным. Я стал думать, как оправдать появление именно такого Хлестакова. И представил, что этот герой — Акакий Акакиевич. Его выгнали из департамента, он поехал к себе в деревню. По дороге его ограбили. И вот этот маленький, прошедший все круги ада человек попадает в некий провинциальный городок. Акакий Акакиевич превращается в инфернальное существо, которое мстит людям. Он сталкивается с коррупцией, диким взяточничеством, а когда трезвеет, понимает, что люди, с которыми он общается, губят его родину. Я не хочу раскрывать всех секретов, но могу заверить, что совершенно не меняю текст этой гениальной пьесы. По жанру наш спектакль должен быть трагикомедией.

— Если следовать вашей логике, Городничий в вашем спектакле будет, наверное, не "постаревшим на службе", а молодым человеком?

— Молодым. У нас все герои молодые, кроме Ляпкина-Тяпкина. Мне представляется, что этот судья сидит на своем месте уже лет 15, видимо, имеет на всех досье, а потому все его побаиваются.

— Обычно свои спектакли вы ставите в содружестве с композитором Гией Канчели и художником Георгием Алекси-Месхишвили. Будут ли они участвовать в этой постановке?

— Музыку Гии Канчели я использую, а вот художником будет Александр Боровский. На сей раз сатирическое произведение о России ставит грузин, а мне не хотелось, чтобы это был взгляд со стороны. Мне кажется, когда чужестранцы говорят о проблемах России, то это безнравственно. Я знаю, что коррупция, взяточничество, подкуп существуют у нас, в бывшей империи, повсюду, и Грузия — не исключение. Видимо, это обычная человеческая страсть к лучшей жизни, причем добытая легким путем.

— Текст Гоголя звучит удивительно актуально. Герои пьесы убеждены, что ревизор к ним едет неспроста — "француз нам гадит" и "война с турками близится".

— У меня ощущение, что время стоит. Пьесе почти 200 лет, а кажется, она написана о сегодняшнем дне. Остались те же проблемы — человеческие, социальные, философские. Человечество как будто не меняется. Делаются открытия, появляются новые технологии, но люди остаются такими же. К сожалению или к радости.

— Не так давно в Грузии вы вели активную политическую борьбу. Вы по-прежнему считаете, что театр должен находиться в оппозиции к власти?

— Театр должен быть там, где правда и свобода.

— А зритель за последние годы изменился?

— Конечно. Сейчас зритель приходит в растерянном состоянии. Он не понимает, что происходит. Не знает, нужно ли быть честным, сохраняется ли человеколюбие и другие гуманистические ценности. Театр должен сказать: "Успокойтесь. Все так же. Ничего не меняется". Если бы у меня не было этого стимула, я, наверное, бросил бы это дело.

Я воспитывался в то время, когда театр старался, как мог, говорить людям правду. Люди приходили туда, чтобы хотя бы понять, что есть еще в мире какие-то существа, которые вселяют надежду на изменения к лучшему. Мне не хотелось, чтобы это стремление угасало.

— Театр может помочь людям выжить в нашем разделенном, раздираемом противоречиями обществе?

— Театр не аптека и не больница. К сожалению, он не лечит. Единственное, что он может,— напоминать, что зло всегда будет злом, а добро всегда останется добром. Хотя бы на те три часа, пока идет спектакль.

— Как вам работается в России?

— Я всегда чувствую себя в России замечательно. Работать с русскими актерами мне легко и приятно. Считаю, что у нас одна актерская школа. Мой педагог, Михаил Туманишвили, был учеником Георгия Товстоногова. А Товстоногов был одним из лучших знатоков системы Станиславского, ее продолжателем. Поэтому я себя считаю учеником русской театральной школы.

— Как вы относитесь к современным спектаклям, к "разрушению четвертой стены" — к попыткам размыть границы между зрителем, актерами и автором?

— Эти попытки предпринимались всегда. Они были и в античном театре, и в площадном, и в комедии дель арте. Наиболее серьезно и системно к этому вопросу подошел Бертольд Брехт. Его "эпический театр" подчеркнуто условен, а взаимодействие актера и зрителя стало обычным делом. Вообще, за свою жизнь я перевидал столько изменений в театре, что у меня выработалось спокойное отношение к переменам. Я успел застать конец эпохи романтического театра и конец эпохи сталинского соцреализма. Когда начинал работать, театр мне казался фальшивым. Мои первые спектакли были сделаны в пику театру на котурнах. Сегодня молодые режиссеры тоже протестуют против устаревших правил. Так что эти попытки естественны и нормальны.

Театр прошел все. Но он в первый раз столкнулся с современной технологией. Года полтора назад я был в Нью-Йорке и видел там очень много спектаклей. Я устал от присутствия в них постоянных проекций и телевизионных камер. На спектакле "Мизантроп", к примеру, телевизионщики ходили по сцене, и мы видели на экранах их крупные планы. Потом они выходили на улицу и начинали разговаривать с прохожими, а мы наблюдали за этим в зрительном зале. Не скажу, что меня привело это в бешенство, но было неприятно, потому что в идеале театр — доски и актеры. Конечно, молодежь стремится к чему-то новому. Я уже никак не могу отнести себя к молодежи, но в моем спектакле "Буря" в театре Et Cetera в фантастическом шекспировском мире тоже использовались проекции, но минимально и очень просто. Конечно, от этого не надо отказываться. Но нельзя забывать, что у театра есть магия — он все может перевести в человеческую область.

— Театроведы делят ваше творчество на различные периоды. Так, у вас был "брехтовский период". А как бы вы сами определили свой нынешний период?

— Я сам не могу делить свое творчество на разные периоды. Это делают театроведы. А я читаю их и иногда улыбаюсь, а иногда злюсь, когда меня ругают, потом забываю об этом, как забываю свои хорошие спектакли.

— А вы их забываете?

— Обязательно. Это режиссеру необходимо, иначе он не сможет двигаться вперед, если у него есть еще такая возможность.

А с Брехтом я не расстаюсь. С некоторой радостью обнаруживаю, что мир вновь интересуется этим драматургом и великим режиссером. Я считаю его режиссером больше, чем драматургом. Сейчас, когда приеду в Тбилиси, мы как раз должны выпустить пьесу Брехта "Исключение и правило".

Думаю, наступает мой последний период. Ведь человеческие возможности исчерпаемы. Стареешь. Хотя, как ни странно, у меня фантазии прибавилось. Но я уже 60 лет работаю в этом театре, из них около 40 лет я главный режиссер и худрук. Это не очень хорошо для театра. В нем происходит какое-то застывание. Пускай придут другие и изменят его. При мне в театре шесть раз менялись поколения. Нужно привести еще одно поколение. Наверное, последнее в моей жизни: не хочу, чтобы после меня оставались развалины.

Честно говоря, я не должен был возвращаться. Я изменил традиции — из нашего театра худруков всегда выгоняли, арестовывали или расстреливали. Когда меня выгнали, я должен был уйти. Но слаб человек, и я вернулся. Вернулся, чтобы сделать работу, задуманную давно,— поставить "Витязя в тигровой шкуре". Хочу рассказать о любви, о дружбе и о тех ценностях, о которых мы уже говорили. Потому что, что бы ни происходило в этом мире, добро остается добром, дружба — дружбой, а взаимоотношения между мужчиной и женщиной неизменны. Очень хочу найти адекватный сценический язык поэзии, перенести ее красоту в театральную форму.

— Вы же не сможете жить без театра.

— Я с удовольствием буду ставить спектакли. Один из крупнейших художников Ренессанса как-то написал, что, если мастер по ночам не испытывает сомнения в выборе своей профессии и даже ненависти к ней, он никогда не станет хорошим художником. Когда-то я неплохо рисовал, и мой отец, художник, даже хотел, чтобы я пошел по его стезе. У меня есть маленькая дача на берегу моря около Поти. Мечтаю поехать туда, читать книги, слушать музыку, рисовать, но я знаю, что через неделю буду рваться обратно в рабство театра.

— Вам важнее высказаться или быть услышанным?

— Наверное, высказаться, но, честно говоря, я об этом не задумывался. Я вспоминаю притчу о сороконожке, которую спросили, как она управляет своими ногами. Она задумалась и не смогла двинуться с места. Режиссер должен относиться к себе с иронией. Ведь то, что мы делаем,— это странная смесь шутовства и небес.

— Вы совсем не похожи на свирепого диктатора, а я слышала, что в Театре имени Руставели вас называли Адольфом Виссарионовичем Берией. Вы действительно сторонник жестких методов руководства?

— Это была шутка. Меня она даже порадовала. А сейчас у нас один артист пропускает репетиции. Мне говорят: "Поговори с ним". А я не могу.

Правда, в последнее время у меня нервы начали сдавать, и я в Тбилиси немного начал кричать. Раньше такого не было. А в Москве кричать вообще не могу. Я благодарен, что они меня в свое время приютили. Какая-то внутренняя деликатность мешает мне быть свободным, как я свободен у себя.

Но, конечно, я вовсе не Адольф Виссарионович. Я бы назвал себя "бархатным диктатором".

— Все-таки — диктатором?

—К сожалению, у меня такая профессия, что иначе нельзя. Я же должен подчинить своей воли большой коллектив. Иногда делаешь актеру замечание, доказываешь ему свою правоту, а он не соглашается. Тогда приходится говорить резко: "Делай, как я хочу". Наверное, это воспринимается как какой-то силовой способ.

А распределение ролей... Я же решаю судьбу людей. Помню, когда я поставил свой второй спектакль в Театре имени Руставели, пришел домой после премьеры немного навеселе. А мама мне говорит: "Осторожно! Отец на тебя очень зол. Он дожидается тебя на кухне". Подхожу к нему. А мой отец был поклонником нашего театра. Он мне говорит: "Я сейчас сидел в ресторане с актерами вашего театра. О тебе все плохо отзывались". Я ответил: "Я вывесил распределение. Те актеры, которые сидели с тобой, не получили ролей в моей постановке. Тебе повезло, ты рисуешь красивых женщин и делаешь их еще красивее, чем они есть. И мужчин ты делаешь красивее, чем они есть на самом деле. И все тебя обожают. А у меня профессия ужасная — как только я вывешиваю распределение ролей, большая часть труппы начинает меня ненавидеть. Что мне делать — уйти из театра?" Тогда он успокоился, поцеловал меня и пошел спать. Распределение ролей мучает меня больше всего. Сейчас уже, конечно, меньше. Юношеская сентиментальность исчезает с годами. Но иногда я думаю, что некоторые наши спектакли и не стоят того, чтобы обижать человека. Если хотя бы эту жертву ты приносил на алтарь шедевра — но такое случается редко.

— А как вы относитесь к тому, что Сталин в России вновь становится популярной фигурой?.. У нас некоторые считают его "эффективным менеджером"...

— То, что грузины гордились Сталиным, объяснимо — у нас мало таких крупных фигур. Но у нас дома из-за него были страшные скандалы. Дело в том, что я вырос в семье партийных работников. Только мой отец был художником, но убежденным сталинистом. Мой дед дал Сталину рекомендацию в партию, за что позже поплатился жизнью. Второго моего деда расстреляли. Я же всегда был убежденным антисталинистом. Начиная лет с 13-14. Что же касается нынешней ситуации в России, думаю, это последний выброс.

— Оглядываясь назад, вы можете сказать, что в вашей жизни были какие-то постановки, за которые вам не надо было браться?

— Те спектакли, которые я не хотел ставить, я не ставил. В 27 лет по заказу поставил "Сейлемские ведьмы". Это был хороший спектакль. Его даже называли шедевром. Позорных, провальных спектаклей у меня нет. Единственная неудача произошла в Москве с "Ромео и Джульеттой". Был задуман антрепризный спектакль. Приглашены потрясающие артисты — сплошные звезды. Но они все время уезжали на съемки, и я никак не мог их собрать вместе. Я их очень полюбил, но спектакль не получился. Что ж, режиссер имеет право на провал.

— Что вас в сегодняшнем дне больше всего не устраивает?


— То, что меня не устраивает, я выкидываю из своей памяти. У меня в Грузии выходит книга "Два года свободы" — о том времени, когда меня уволили из Театра имени Руставели. Сейчас все, что произошло тогда, я воспринимаю с юмором. Не хочу об этом думать. Я не смотрю телевизор. Слушаю музыку — очень люблю джаз. До сих пор сам играю.

Беседовала Елена Владимирова












© 2007-2018, Театр Et Cetera

E-mail: theatre@et-cetera.ru

Адрес: 101000, Москва, Фролов пер., 2
Проезд: Метро «Тургеневская», «Чистые пруды», «Сретенский бульвар»

Схема проезда
Справки и заказ билетов
по телефонам:

+7 (495) 781-781-1
+7 (495) 625-21-61