Заказ билетов:
+7 (495) 781 781 1
Подписка на новости
Поиск по сайту
Версия для слабовидящих
Et Cetera

МОСКОВСКИЙ ТЕАТР «Et Cetera»

Et Cetera

художественный руководитель александр калягин

главный режиссер Роберт Стуруа

Пресса

INCENDIES. Et Cetera

Вера Румянцева
27.03.2007
«Пожары» состоялись в Москве.Отгорела сцена, вылился на нее в конце прохладный синий дождик: под ним — умиротворяющим и освежающим — наконец, собираются все актеры пьесы, внутри каждого из которых таится не один персонаж. Огонь и вода на сцене — с самого начала, от действия неотъемлемы эти две стихии. Огонь — светом, звуком, мыслью, вода — в том числе, и реально.И еще одна плодотворная встреча противоположностей.«Они сошлись. Вода и камень,Стихи и проза, лед и пламеньНе столь различны меж собой…»Важди Муавад, ливанец-канадец-француз, гражданин мира, признанный миром, ставит в России, в театре “Et Cetera”, свою пьесу. До того уже была ее постановка в 2003 году во Франции, собравшая слезы и аплодисменты зрителей. А еще — новая война на Ближнем Востоке в 2006-м, перипетии чеченского конфликта у нас…Задача поставить «Пожары» в Москве — важная, сложная, благодарная.Имена этой пьесы (Вахаб, Шамсиддин, Сауда…) на наших устах — не экзотический звук.С другой стороны, пространство, которое предстояло «пробить», — не из простых. Новый, уютнейший театр “Et Cetera”, поверх фасада которого — карманного московского модерна — виньеткой цитата из сталинского барокко, в зрительном зале которого многажды двенадцать стульев, в разном стиле, три через три — луикэнз, луисэз, луифилипп, бель-эпок (впрочем, в атрибуции не уверена)… — такие, что, кажется, Остап Бендер и Киса Воробьянинов, где-то рядом… Так вот, сюда предстояло ветром вдуть пустыню, нищету, крик, прыснуть здесь драгоценной водой, чтобы мы поверили: да, мы там, где всю жизнь не бывает дождя.От контраста с искусственно состаренной позолотой спектакль должен становиться еще страшнее и прекраснее.И это получилось, пространство было пробито.Поистине героическая задача и для посредников, соучастников, бойцов — актеров.Прошло еще только три представления, спектакль еще не до конца устоялся, еще трудно входить в него, но как только войдешь — уже «цепляет» крепко.Я была на третьем представлении, и первый акт для меня раскручивался поначалу со скрипом, точнее — «проворачивался», поначалу задевал мало. Но к концу первого действия я обнаружила себя думающей о любимом человеке, которому сострадаю, о тех, кого нет уже здесь, но о ком помню… Слезы приписала общей усталости, обостренности чувств. Выходя в антракте, заметила, что не я одна шмыгаю носом. Как режиссеру удалось направить наши мысли — нет, не к пришедшему извне сюжету, а к сокровенности наших любовей, — тайна, высший пилотаж постановщика.Второе действие шло уже по нарастающей. Подвиг, поединок актера — монолог — из раза в раз вызывал внутреннюю дрожь. Особенно когда актеру, актрисе выпадала самая сложная и древняя задача: рассказать об ужасном, о том, что не передать сценографической иллюзией. Так повествовали греки о гибели героя, о схватке войск. Задача корифея. За спиной у корифея был хор, который поддерживал мощную полифонию действия. Здесь же хор — один и тот же актер, вмещающий в себя несколько ролей. И еще — в центре спектакля — три актрисы, несущие роль одной и той же женщины. Снимаю перед актерским ансамблем шляпу.Спектакль состоялся.Река его действия притекла к развязке, впала в море.Но в пьесе я увидела еще одну реку, которая на сцене пока проявилась лишь намеком, хотя безусловно «заявлена».Она течет вспять. Или вкруговую. Пьеса начинается в явно беккетовской традиции (и доказательство тому — смеховая ситуация внутри серьезной, «абсурдная» игра слов, как бы «звуковая аберрация», которой переводчица Татьяна Уманская нашла замечательные русские эквиваленты). Нам остраняют слово, зачем-то «заставляют ослышаться» — для того, чтобы из нагруженного словами западного мирка вдруг перенести в чистый звенящий воздух «Песни Песней». Как бы киношным наплывом, это делается голосом актера и сменой света над одной и той же решетчатой стеклянной ширмой (пользуюсь случаем, чтобы помянуть добрым словом работу художника-постановщика Изабель Ларивьер и художника по свету Эрика Шампу). Муавад вообще начинал свое творчество с беккетовской традиции, судя по названию одной из его первых пьес: «Вилли Протагор, запертый в уборной». Еще один из его ранних спектаклей — про Кафку.Итак, не просто двадцатый век — а еще и средоточие его трезвости, его ясновидения в мучающихся, сомневающихся, смиренных бунтарях, поначалу непризнанных.В «Пожарах» Муавада эта трезвая модерность откликается зачином движения молодой героини, Жанны. Она математик, она как бы читает вводную лекцию о «теории графов», о сложных многоугольниках, где из одной вершины не обязательно «видны» все остальные. Но эта теория заявлена как мучительное испытание, которое не все пройдут до конца. С того момента, как знание перенесено в чувство, начинается «Песнь Песней». И не ведаешь, что та обернется детективным расследованием. А чуть позже — политический спектакль, протест, приходят на ум и 1968-й год, и Брехт. И опять — детектив. А еще — психологическая драма, местами остраненная нелепостью и улыбкой. А в конце —греческая трагедия. И тут вспоминаешь, что в начале тоже была греческая трагедия, только мы ее не распознали. Но если начиналось с Ореста и Электры, то закончилось Эдипом.Что ни говори, а страна, из которой разошлось по земному шарику слово «театр», произвела на свет такие архетипы и каноны, которые возрождаются из века в век.Привычнее всего для актеров российской традиции — психологическая драма и детектив. И спектакль-протест тоже вошел в обиход. Поэтому ориентированные на них мотивы пьесы звучали глубже всех, были расцвечены самыми тонкими красками. Переход к трагедии тоже получился. Самыми непривычными и сложными оказались «беккетовское» начало и «Песнь Песней». В этих местах спектакль, как показалось мне, «провис», а ведь это ввод в пьесу — и держится он, в основном, на монологах актеров. (Потом, по контрасту, будут детективная фабула и «прыжки» от архетипа к архетипу, от традиции к традиции, красоту и мощь игры которых зритель оценит сполна, именно если его правильно «втолкнуть» вначале). И оба раза трудность сопряжена с одним и тем же: с традицией произнесения поэтического слова. У нас она, как правило, оправдана «психологией». Здесь же - как в речи ироничного и смятенного героя ХХ века, как в древнейшей перекличке двух полухорий, мужского и женского, — слово обретает самоценность и самоцель. Оно — плоть и сила. Поэт не пишет, он поёт. Тот, кто становится посредником и владельцем его слова на сцене, должен как бы выплюнуть его сначала на ладонь, посмотреть на него воочию, прежде чем втянуть обратно в рот и произнести, оно — как леденец, и острый, и пряный, может и обжечь. Вот бы предложить актерам в качестве практикума набивать рот леденцами, по примеру Демосфена.Не хватило пока в некоторых местах того искусного дробления и единства речи, того переключения смыслов-стилей, того доверия слову, которое ведет нас (от двери к двери) по лабиринту в единое пространство.Но это из области уточнений, «подтягиваний», даже фантазий. А главное — впервые заговорила по-русски на московской сцене пьеса Важди Муавада, и от нее хочется думать и вспоминать, и не скрывать свои слезы, и не скрывать свой смех, что как раз завещает своим детям-близнецам их мать, центр пьесы, — Науаль Марван. И прощать. Потому что в сердце этого спектакля — изначальная функция театра: очищение и прощение. 

© 2007-2018, Театр Et Cetera

E-mail: theatre@et-cetera.ru

Адрес: 101000, Москва, Фролов пер., 2
Проезд: Метро «Тургеневская», «Чистые пруды», «Сретенский бульвар»

Схема проезда
Справки и заказ билетов
по телефонам:

+7 (495) 781-781-1
+7 (495) 625-21-61